«Все живы, зачем плачешь?»
Детская память избирательна. Наиболее яркие события врезаются в память с такой силой, что даже в почтенном возрасте кажется, как будто это было вчера.
Никогда не забуду, как дедушка и бабушка грузили наши вещи в арбу, запряженную двумя колхозными быками, временно «приватизированными» моим старшим четырнадцатилетним братом Александром, не скрывая слез и молитвенно обращаясь к Святому Георгию, чтобы с нами ничего не случилось.
К вечеру мы были на месте, выбрали огромное дерево и под ним выкопали землянку. На следующее утро мы с двоюродным братом Петром тайком ушли в «разведку» и оказались в расположении военных. Приняли нас, скажем прямо, очень тепло. Более того, стали учить русскому языку. Пройдя «солдатский ускоренный курс русского языка», мы на обратном пути громко кричали «Слава Сталину, Гитлер капут!», не понимая смысла этих слов. Причем к этим словам, как нам потом объяснил Александр (Сандир), «очень по-русски» умело были вплетены слова, как теперь принято говорить, «ненормативной лексики». Мы еще несколько раз ходили на эти «ускоренные курсы», и за «отличные успехи» один из них (до сих пор помню его очень заразительный смех, когда мы за ним повторяли слова ненормативной лексики) подарил мне пилотку с красной звездой.
На следующий день военные нам сообщили, что немцы ночью вошли в село. Мать весь день плакала, очень боялась за стариков, которые остались дома. В тревожном ожидании прошло несколько дней. Мать себе места не находила, была постоянно в слезах, а мы с Петром на всё это смотрели по-детски спокойно, не очень понимая, что происходит, почему взрослые плачут и что это за люди эти немцы, которых так боятся.
И вдруг наша «лесная жизнь» круто изменилась. Старший брат Александр (Сандир) тайком от матери вывел нас с Петром на дорогу, взял за руки и предупредил, чтобы рот не открывали, и зашагал быстро в сторону деревни, таща нас за собой.
Примерно через час мы подошли к мосту через речку Дур-дурку на окраине села и увидели людей в странной военной форме, стоящих на мосту и с хохотом наблюдавших, как совсем маленькая собачка, не похожая на наших сельских дворняг, гонялась за утками. Откуда было мне знать, что это немцы? Мне казалось, что это тоже наши, только форма на них другая.
Мы молча наблюдали за всем этим со стороны, пока один из них не повернулся в нашу сторону. Он стал пристально разглядывать мою пилотку с недобрым выражением лица. Не помню точно почему, но, видимо, или чтобы его задобрить, или показать свое знание русского языка я, как меня в «лесу учили», громко закричал: «Слава Сталину! Гитлер капут!» с добавлением всего запаса ненормативной лексики. Все притихли, а наблюдавший за нами здоровяк схватил меня левой рукой, оторвал от земли, правой рукой выхватил мою пилотку, швырнул в речку и влепил мне пощечину. Потом этот детина повернулся к старшему брату и что есть силы ударил его ногой.
Я же с громким плачем побежал домой. Подбежал к воротам и вижу необычную картину: во дворе у нас две огромные машины, похожие на железнодорожные вагоны, посреди двора огромный котёл, а возле него незнакомые дяди в задрипанных телогрейках колют дрова. Я ещё громче заплакал и стал звать бабушку и дедушку. И вдруг увидел, как дедушка высунул голову из подвала и взмахом руки позвал к себе. Я быстро нырнул в подвал и увидел бабушку, еле живую.
«Что случилось? Все живы, зачем плачешь?», – с трудом выдавила бабушка.
«Нас на мосту какой-то незнакомый дядя побил, а пилотку, подаренную мне нашими военными в лесу, швырнул в речку».
Не успел я изложить бабушке свою жалобу, как в подвал спустился до смерти перепуганный Александр. Брат быстро рассказал о произошедшем на мосту, и дедушка нас переправил в соседский подвал, значительно больший по размерам. Там мы застали и Петра, и его бабушку Самилхан, и его отца Дабая. Все были в жутком страхе, боялись, что вот-вот немцы придут за нами и убьют.
Поздно ночью дедушка нас вывел из подвала и огородами отправил в лес. Часа через два мы были на месте «временного проживания».
Так прошёл первый день моей войны. Так в неполные семь лет закончилось мое детство. Начались тяжёлые будни повзрослевших детей: три месяца в условиях вражеской оккупации, смерть близких, голодные четыре года (1943 – 1946 гг.), тяжелейший ежедневный труд в колхозе за кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду, холодные послевоенные зимы в неотапливаемых классах и т.д. Не хочу все подряд вспоминать и описывать, это очень тяжело. Тяжело ещё раз пропускать через память все испытания моего поколения. Перефразируя слова Ремарка, хочется сказать: война тяжёлым катком прошла по моему поколению.
И все же остановлюсь на нескольких эпизодах той поры, наиболее крепко засевших в моей памяти, характеризующих не только противоестественный характер войны в жизни общества, но и поведение людей в различных ситуациях, показывающих, что в самом деле есть добро, зло, человечность, милосердие, подлость и т. д. А самое главное – показывающих великое мужество неокрепших душ детей, их по-детски наивное восприятие трагического и героического, а порой и комического в происходящих вокруг событиях.
Позорная смерть или добрая память
Недели через три, когда пошли холода, в лесу невозможно было оставаться. Люди ночами возвращались домой, остались только ответственные за колхозный скот и имущество. Как оказалось, в нашем доме разместился штаб тыла во главе с высоченным офицером Гансом, который ни на минуту не расставался со своей собачкой по кличке Бимпо на длинной золотой (как нам казалось) цепи. Главным поваром у них был Андреас, а кухонными рабочими – Семён и пренеприятный тип – Иван. Старшие нам объяснили, что эти двое – предатели и дезертиры, перебежали к немцам, и их надо убить.
Как-то они варили в огромном котле картошку и морковь. Мы втроём подошли к ним, и мой брат Арсамаг попросил у них картошки. Иван показал нам рукой, чтобы подошли поближе. Мы, голодные, очень обрадовались и подошли совсем близко. Вдруг он резко схватил огромную палку и стал лупить нас с какой-то ожесточенностью – по спине, по голове – куда попало. Он бы нас, наверное, изуродовал, если бы на крики не выскочил Андреас, который выхватил палку и огрел обидчика несколько раз, при этом выкрикивал: «Швайн! Швайн!» (значение этого слова мы узнали несколько лет спустя от фронтовиков). Андреас затем нас пригласил в вагон, дал нам по большому кусочку белого хлеба и намазал сверху фасолевым пюре.
Поздно вечером того же дня, когда мы уже почти спали, в дверь подвала кто-то постучал. Бабушка и дедушка быстро забросали нас со старшим братом какими-то тряпками в углу подвала, испугались, что пришли за нами, и тихо открыли дверь.
Какого же было наше удивление, когда в проеме двери показалась круглая как арбуз, лысая голова Андреаса, а в руках у него поднос, накрытый тряпкой. Он положил поднос на табуретку и снял тряпку. На подносе лежали буханка белого хлеба, большой кусок колбасы и полная тарелка фасолевого пюре. Выложив всё из подноса, Андреас медленно направился к выходу. Потом повернулся к нам, вытянулся, как будто хотел головой достать потолок, поднял палец вверх и почти прошептал: «Ганс! Ганс!», и приложил ладонь к губам. Дедушка всё понял и тоже движением рук дал понять ночному гостю, что Ганс не узнает, «утечки информации не будет», как бы теперь сказали.
Затем взял Андреаса за руку и усадил на тахту. Вытащил огромную бутыль осетинской араки (кукурузная водка домашнего приготовления), налил в два стакана и молитвенно произнес тост: «Устур Хуцау, корун ди, Дуйне арсабур уад! Раст адаман агъаз кана, харантти ба бафхуара!» (Боже наш! Пусть скорее воцариться мир на земле! Помоги народу правому и покарай виноватых!). Андреас сделал вид, как будто все понял, подождал, пока дедушка опустошит стакан, и затем, не моргнув глазом, тоже выпил.
Ночные «походы» в подвал с подносом Андреас повторял, когда офицеры отсутствовали. Заканчивая свои воспоминания этого эпизода, хочется сказать: самые страшные люди это те, у которых всю жизнь на первом месте собственная шкура. Они готовы на все ради собственной никчемной жизни. Готовы продать Родину, близких за копейку. Но они, как правило, заканчивают свое существование с позором. С другой стороны, если у человека в душе есть хоть капелька «Божьей искры», никакие «идеологизмы», никакие злые силы не заставят его обидеть, унизить ребёнка, женщину и старика. Мы часто вспоминали Андреаса, по-детски мечтали что-то узнать о нём.
Когда нас побил этот фашистский прихвостень, Александр и старший брат Петра Виктор принесли гранату и научили нас, как выдернуть чеку и незаметно бросить в котел, когда наши обидчики будут находиться поблизости.
Мы с Петром несколько дней ждали удобного момента, чтобы осуществить задуманное возмездие, как вдруг всё резко изменилось. Во дворе появился Ганс с перекошенной физиономией и с пистолетом в руке. Он что-то кричал, затем загнал всех нас в сарай и рукояткой пистолета врезал старшим братьям по спине.
Оказывается, некоторое время тому назад Ганс заставил всех обращаться к собачке не Бимпо, а Тимошенко. Мы не понимали тогда, чем имя Бимпо хуже Тимошенко, и вообще, чем они отличаются. Но Сандир (Александр) и Виктор с семиклассным образованием, без пяти минут комсомольцы, восприняли это как оскорбление (назвать собачку фамилией советского маршала) и ночью выкрали её, цепь сняли и спрятали в чердаке внутри детской люльки (по-осетински «авдана»), а собачку отнесли в верхнюю часть села и там выпустили.
Ганс был в ярости. Приставил пистолет к затылку Александра и продолжал орать. Мать бросилась на колени и стала умолять Ганса не убивать мальчика.
Немец несколько успокоился, отпустил нас, а Сандира и Виктора закрыл в сарае. Под утро вдруг раздался невообразимый гул, «лай» «Катюш», взрывы бомб. Над селом летели снаряды, мины в сторону соседнего села. Неожиданно так же быстро все стихло. Мы долго боялись выйти из подвала, а когда отважились, увидели бежавших в панике немцев, пустые комнаты и пустой двор. Вылезли из подвала, бабушка Самилхан натопила печку, и мы в первый раз за три месяца собрались вс